РОССИЯ РЕФОРМИРУЕМАЯ


 Резкое падение эффективности советской экономики*, а потом и ее безропотный развал в очередной раз объективно выдвинули вопрос о реформах. Реформы для России - дело привычное. Можно сказать, что Россия избалована реформами. Пожалуй, россияне всех поколений во все времена так или иначе испытывали на себе тяготы реформ или их последствий. В то же время реформы никогда не приносили соци­ального облегчения гражданам. Особенно не везло рыночным реформам. Исследователям хорошо известен особый российский феномен: ни одна рыночная реформа не была завершена, ни одна не привела к со­зданию развитой органической рыночной системы в национальной экономике. Каждый раз очередной реформатор надеется, что именно он, именно сейчас сумеет сделать то, что до него не смог сделать ник­то. И каждый раз рыночные реформы или прекращаются, или медленно замирают, или заменяются попятным, а то и реакционным движением.

Реформаторы 90-х годов знали предшествующий опыт. И сделали еще одну попытку.

Реформы "сверху": перманентная незавершен­ность процесса

Нет сегодня особого смысла в том, чтобы обсуждать верность или неверность стратегии перехода к рыночной экономике. Независимо от того, что существуют разные точки зрения на будущее России, при­мем за аксиому, что наша великая, а потому инерционная страна идет именно к рыночной экономике.

Это не первая попытка рыночного реформирования страны в пос­левоенный период. Ведь даже в советские времена в поисках выхода из частых кризисных ситуаций коммунистические лидеры, вопреки неры­ночной марксистской доктрине, обращались именно к рыночным пре­образованиям.

Как и подобает в стране с не вполне сложившейся индустриаль­ной экономикой, эти попытки начались с сельского хозяйства. Сделать это было крайне необходимо, ведь с 1951 года государственные заго­товки хлеба стали отставать от расхода: стратегические запасы стали сокращаться. В сентябре 1953 года Коммунистическая партия решила несколько ослабить пресс, давящий на сельских тружеников. Был зна­чительно снижен сельскохозяйственный налог (в 2,5 раза по сравне­нию с действовавшими ставками), списаны налоговые долги колхозам и совхозам, увеличены размеры приусадебных участков и личных под­собных хозяйств (ЛПХ),

* С 1981 года в СССР началось абсолютное сокращение капиталовложений В 1981-1985 годах среднегодовой темп роста национального дохода составил всего 0,6 % Для сравнения в 1951-1985 годах - 7,2 % С 1987 года началось и аб­солютное падение ВНП. В 1991 году инвестиции в реальный сектор практически прекратились, если не считать вложений, направленных на сохранение действую­щих мощностей.

снижены нормы обязательных поставок про­дукции животноводства, увеличены закупочные цены (на мясо в 5,5 раза, молоко и масло в 2 раза, зерно на 50 %), некоторое развитие получили так называемые колхозные рынки, где крестьяне могли продавать продукцию со своих ЛПХ. Продуктивность ЛПХ оказалась очень высокой, но несмотря на это все льготы были очень скоро аннулиро­ваны "из принципиальных соображений" и вместо дальнейшего раз­вития рыночных основ крестьянского хозяйства государство пошло на привычную, веками отработанную экстенсивную форму прироста сельскохозяйственной продукции: началась целинная эпопея. Освоение целинных и залежных земель (1953-1956) - типичный пример "мо­билизационной экономики", когда государство бросает в нужное вре­мя в нужное место ресурсы, не заботясь о том, что другие отрасли или регионы "оголяются" в инвестиционном смысле.

Характерно, что и научно-технический прогресс, и освоение кос­мического пространства, приведшее в 1961 году к полету Ю. А. Гага­рина, и развитие энергетики и тяжелой промышленности осуществ­лялись тем же способом. Результаты, если рассматривать их с "визан­тийской" точки зрения, были замечательными: СССР стал второй ве­ликой промышленной державой мира после США, обладающей мощ­ным производственным и научно-техническим потенциалом, ядерным оружием и, казалось бы, безбрежными природными и человеческими ресурсами. Но беспокойство по поводу ограниченности ресурсов все же нет-нет, да и проявлялось в политических и научных кругах. Партийное и государственное руководство пыталось найти способы, возбуждающие производственную интенсификацию.

Сначала все надежды были связаны с управленческой реформой. Она началась в 1957 году и была проведена с большевистской решитель­ностью. Государство перешло от отраслевого - к территориальному принципу управления и макроэкономического планирования. Были ликвидированы основные отраслевые министерства, вместо них образованы территориальные Советы народного хо­зяйства (совнархозы) Совнархозы сыгра­ли определенную положительную роль в процессе комплексного использования местного сырья, строительных материа­лов, трудовых ресурсов Важным момен­том этой реформы является намерение децентрализовать управление народным хозяйством, что, в принципе, соответ­ствует рыночной тенденции Кстати, сов­нархозы сыграли свою ведущую роль в жилищном строительстве Принятое в 1955 году знаменитое постановление "Об устранении излишеств в проектировании и строительстве", положив­шее начало крупному индустриальному домостроению, реализовыва­лось именно в годы совнархозов*

Положительный эффект этой реформы был скоро исчерпан, а ког­да ее инициатор Н С Хрущев сошел с политической арены, то новое руководство страны быстро восстановило отраслевой принцип и по­пыталось реформировать экономику теперь уже в явно рыночном на­правлении Ныне здравствующее "сред­нее" поколение российских граждан еще

* Человек быстро забывает блага, полученные от государства Ведь в государственно-патерналистской системе это считается само собой разумеющимся А сколько было счастья, когда люди переселялись из подвалов, чердаков, бараков, казарм, общежитии пусть и в малокомфортное, но свое жилье Между прочим, за 10 лет, с 1950 по 1960 годы, строительство жилья увеличилось в городе в 17 раз, а на селе - в 14 раз Теперь мы пренебрежительно называем квартиры, пост­роенные и полученные в то время, "хрущобами". Они этого заслуживают, конеч­но, но все же, все же

помнит "косыгинские"* реформы сере­дины 60-х годов, давшие вспышкообразный результат и заглохшие уже к на­чалу 70-х. Суть этих реформ сводилась к развитию хозяйственного расчета на го­сударственных предприятиях Число пла­новых показателей, спускаемых пред­приятию, было резко сокращено, а главным показателем становился объем реализованной продукции, что было явно рыночным моментом в проекте ре­форм (до 1965 года главным показателем государственного плана для предприятия был объем произведенной валовой продукции).

 

Несколько расширялись экономические права предприятий, они получали определенную самостоятель­ность в развитии горизонтальных связей со смежниками и потребителями Осо­бые надежды возлагались на то, что за счет прибыли на предприятиях создава­лись так называемые фонды экономи­ческого стимулирования фонд матери­ального поощрения, фонд социально-культурных мероприятий и жилищного строительства и фонд развития произ­водства Понятия окупаемости, рента­бельности, материальной заинтересо­ванности, материальной ответственнос­ти входили в обиход и лексику российских хозяйственников и поли­тиков Естественно, что цены на продукцию всех предприятий пере­сматривались таким образом, чтобы предприятию была обеспечена прибыль** "Косыгинские" реформы дали кратковременный положительный результат. Во всяком случае, восьмая пятилетка (1966-1970) была по результатам лучшей за всю послевоенную историю советской эконо­мики Но уже в следующем пятилетии весь рыночный пыл унялся тем­пы роста

* А Н Косыгин - председатель Совета Министров СССР в 1964-1980 годах.

** Нынешним студентам это трудно себе представить, но все цены на продук­цию предприятий (за исключением цен колхозного рынка) были государственны­ми и утверждались специальным органом - Государственным комитетом по ценам (Госкомцен) Человеку, привыкшему уже к рыночному поведению, невозможно понять, что предприятие не имело права начать выпуск продукции до того, пока не будет утверждена ее цена Стоимость и цена товара были известны до того, как товар попадал на рынок. То, что для рыночной системы является абсурдом, для плановой системы было обыденностью. Отсюда вполне правомерным будет пред­положение, что то, что в нашей стране тогда называлось товаром, было вовсе и не товаром, а то, что называлось ценой, было только подобием цены Если хоро­шо подумать, то можно прийти к выводу, что и деньги были не вполне деньгами. Во всяком случае, они не имели свойства всеобщего эквивалента: на них нельзя было купить средства производства. А если кто-то из граждан ухитрялся это де­лать, его сажали в тюрьму как уголовного преступника. Предпринимательская де­ятельность в СССР была запрещена законом. Звучит зловеще, но с 1961 года за некоторые экономические преступления в нашей стране людей расстреливали

стали резко падать* (табл. 18)

Реформы не раз пытались реанимировать (вспомним хотя бы "круп­номасштабный экономический эксперимент" 1979 года**), но все эти попытки завершались ничем Причины ясны Подобно тому, как цар­ское правительство пыталось осуществить рыночные реформы и модернизировать экономику, не меняя содержания традиционной обще­ственной системы, советское государство пыталось идти к рынку, со­храняя свои традиции:

- государственную собственность на средства производства и фи­нансово-кредитные ресурсы, превращающую нашу экономику в моносубъектную***;

- государственную распределительную систему практически всех факторов производства;

- жесткое директивное планирование;

-государственное ценообразование;

- недемократическое государственное устройство.

Таблица 18. Среднегодовые темпы прироста макроэкономических показателей (в %)

181.GIF

В результате, с начала 80-х годов граждане нашей страны стали ис­пытывать на себе серьезные социальные трудности: талонное распре­деление продуктов, изматывающие очереди за товарами повседневно­го спроса, полнейшее расстройство государственных финансов. С мо­мента прихода к власти в 1985 году М. С. Горбачева о рынке заговори­ли вновь. Силы российского предпринимательства прорывались нару­жу через разрешенные арендные отношения, кооперативы, индиви­дуально-семейную трудовую деятельность.

* История социалистической экономики СССР В 7-ми т - М Наука, 1980 - Т 7- С 155

** Панацеей стали считать показатель нормативно-чистой продукции, учитываю­щий только вновь созданную стоимость ("добавленную стоимость" в нынешней лексике) без затрат на сырье, материалы и амортизацию.                                                                                                                  

* Нельзя же, в самом деле, производить товары и продавать их самому себе.

Но поскольку дальше раз­говоров о рыночной экономике дело не продвигалось, в стране начал­ся системный кризис. Положение усугубилось трагикомичной антиал­когольной компанией 1985-1986 годов, приведшей к потере 10% го­сударственного бюджета. Кризису способствовал целый ряд природных катаклизмов и антропогенных катастроф. В 1986 году произошла чер­нобыльская катастрофа. В 1988 году землетрясение в Армении отняло жизнь у 50 тысяч человек; 200 тысяч человек остались без крова. Одно за другим происходили аварии на транспорте. Колоссальные средства затрачивались на импорт продовольствия. В 1988 году СССР импорти­ровал 40 млн. тонн зерна, в 1989 году - 60 млн. тонн. Кровавые меж­национальные конфликты потрясли страну. Летом 1989 года в России обнаружился "рабочий вопрос": забастовки охватили многие промыш­ленные центры, наиболее активно они проходили в России. Такой на­грузки страна не выдержала. Начался распад СССР.

Первыми начали процесс "размежевания" с Союзом республики Прибалтики. Но, как ни странно, 12 июня 1990 года именно в России была принята Декларация о государственном суверенитете, а в ноябре 1990 года юридический акт об экономических основах суверенитета рес­публики, утвержденный Верховным Советом РСФСР. Россия объявила своей собственностью все находящиеся на ее территории производи­тельные силы и природные богатства. Чего только не увидишь в на­шей удивительной стране: Россия отделялась от самой себя!

В августе 1991 года некоторыми лидерами компартии и правитель­ства СССР была совершена попытка государственного переворота (на­правленная скорее против Горбачева, нежели против государства) Путч не удался, но стал "последней каплей": сначала Б. Н. Ельцин - дав­нишний недруг Горбачева, демонстративно и не без артистизма при­остановил деятельность Коммунистической партии, а 8 декабря 1991 года президенты России, Белоруссии и Украины неожиданно для всех денонсировали договор об образовании СССР. Через четыре дня Вер­ховный Совет РСФСР ратифицировал "договор трех". Это был конец. И это было начало.

России больше ниче­го не мешало перейти к решительному рыночно­му реформированию страны.

В 1992 году так или иначе (скорее неудачно, чем удачно) в нашей эко­номике действительно на­чались рыночные подвижки. Всю теоретическую и практическую работу по реализации рыночной реформы взяла на себя группа

специалистов во главе с Е. Т. Гайдаром. Среди помощников Гайдара были и иностранные эксперты, в частности, американский экономист Дж. Сакс.

Надо быть объективным: некоторые положительные результаты ры­ночного реформирования граждане России уже ощутили.

- Преодолен изматывающий рыночный дефицит. В наше время нельзя быть в чем-либо уверенным*, но хочется верить в то, что назад, к ос­корбляющим человеческое достоинство очередям и талонам, возврата не будет**. Парадокс насыщенности потребительского рынка заключа­ется в том, что при наличии экономического роста (на новом эконо­мическом жаргоне этот период называется "застоем") граждане Рос­сии перманентно ощущали дефицит каких-либо благ. Теперь же, при длительной депрессии (которая называется "перестройкой"***),- рынок полон. Не надо быть специалистом, чтобы понять: в нашей стране рез­ко упал платежеспособный спрос. И все равно - приятно видеть со­временные магазины, в которых иногда даже хорошо обслуживают.

На Кавказе говорят: "Лишь бы глаза наелись!". Кажется, с этим у нас теперь все в порядке.

- Преодолено несправедливое выравнивание доходов предприятий и работников в условиях всеобщей бедности, при которой труд и способ­ности дестимулировались. В самом деле, если предприятие работало хо­рошо, прибыль у него все равно забирало государство. Ведь и теорети­чески, и практически, поскольку государство было собственником всех факторов производства и субъектом, устанавливающим цены, постоль­ку, по определению, вся прибыль принадлежала собственнику. А уж го­сударство само

* Бывший глава правительства России В. С. Черномырдин любил произносить заклинание бюрократов: "Я глубоко убежден..,". Его замечательный оптимизм за­вершился тем, что весной 1998 года он был отправлен в отставку, не завершив ни одного из заявленных дел по "спасению" экономики России.

** Сейчас мы об этом уже начинаем забывать, но ведь совсем недавно для при­обретения, скажем, стиральной машины надо было обращаться не в магазин, а ... в профком родного предприятия или учреждения. Прекрасно помню, как на кафедру, где я работал, периодически присылалась бумажка о том, что для наше­го подразделения выделяются, например, сапоги женские, коричневые, немец­кие, 39 размера. И мы, взрослые серьезные люди, доценты и профессора, броса­ли в шапку фантики и вытягивали свой счастливый билет на дефицит.

*** Все-таки велик и могуч русский язык!

решало оставлять или не оставлять прибыль предприя­тию, а если оставлять, то какую долю. Если же предприятие работало плохо, или же оно было "планово убыточным" (был и такой термин в советские времена), то средства для воспроизводственного процесса ему опять-таки выделяло государство: нельзя же было закрывать пред­приятие, если его продукция выпускается по плановым заданиям, а значит "необходима обществу". А потом, при социализме нет и не мо­жет быть безработицы. Таким образом, если ты работаешь хорошо,- у тебя отбирают, если же ты работаешь плохо, убыточно,- тебе дают. В результате никому не хочется работать. Что касается заработков от­дельных работников, то и здесь государство с помощью тарифов и нормативов тщательно следило за тем, чтобы различия были не очень велики, ибо "социализм есть равенство". (А полное равенство, доба­вил бы я,- это конец развитию, "тепловая смерть", как говорят в термодинамике.)

    - Появилась относительная свобода передвижения граждан между различными социальными стратами. Теперь нет привязанности к свое­му социальному слою или классу. Тысячи рабочих и лиц интеллекту­ального труда стали мелкими, средними и даже крупными предпри­нимателями*, крестьяне становятся фермерами, а предприниматели и фермеры - разорившимися люмпенами. И это хорошо, это ведет к ди­намичности социальной жизни, выдувает запах затхлости из нашего всеобщего дома. Правда, эта свобода передвижения имеет и сегодня сильные ограничения, но они в меньшей степени носят теперь соци­ально-политический, профессиональный, классовый или нацио­нальный характер, а имеют все больше денежно-финансовое содер­жание.

- В немногих отраслях и сферах экономики появляется пока еще не­явно выраженная конкурентная среда. Это особенно важно для рынка, так как только в конкурентной среде цены приобретают эластичность, не только растут, но и падают. Это замечательное свойство конкурен­ции можно наблюдать на рынке продовольственных товаров, на жи­лищном рынке и даже на рынке труда.

Однако граждане России вдоволь ощутили и иные, негативные, сто­роны рыночной экономики.

- Если на локальных рынках и возникает некоторое равновесие, то это всегда равновесие кризисной экономики, так сказать "кейнсианское" равновесие.

- Беспрецедентный в мирное время спад производства так и не преодолен**:

Валовый внутренний продукт

(в % к предыдущему году)

  • 1992 1993 1994 1995 1996 1997

85,5   91,3    87,3   95,8   95,0   100***

* Яркий пример - Борис Березовский, который до прихода в большой бизнес уже был довольно известным ученым, доктором наук и членом-корреспондентом РАН.

** Российский статистический ежегодник. Стат. сб. / Госкомстат России.- М.: Логос, 1996.- С. 285; ЭКО, 1998,- № 3.- С. 15.

   *** Пусть число 100 не обманывает читателя. Будьте внимательны: здесь показан ВВП по отношению к предыдущему году, а непрерывный спад мы наблюдаем с 1987 года, так что достичь докризисного уровня нам не удастся еще долго.

- Непривычная для ныне живущих россиян социальная дифферен­циация граждан становится питательной средой, с одной стороны, для возникновения экстремистских движений правого и левого толка, с другой - для возрождения социалистической идеи, которая, впрочем, никогда и не умирала в нашей стране. Официальная статистика дает следующие соотношения денежных доходов между двадцатипроцент­ными группами самых богатых и самых бедных граждан России*:

1970     1980     1990    1991     1992    1993    1994    1995

4,7 : 1    3,3 : 1      3,3 : 1  2,5 : 1    6,4 : 1    7,2 : 1   8,7 : 1    8,5 : 1

Смысл этих соотношений понятен: если до 1991 года разрыв меж­ду "богатыми" и "бедными" неуклонно сокращался, и политика до­ходов действительно имела в виду стремление к социальному равен­ству, то с 1992 года этот разрыв нарастает и принимает социально опасные формы. Тут нужно понять, что речь идет не об абсолютных размерах денежных доходов, а об их соотношениях. И богатые и бед­ные в 1995 году были совсем иными, нежели в 1970 году. Тенденция к равенству граждан в 1991 году означала равенство в бедности, а не в богатстве. Так что ничего хорошего и тогда в этом не было. Но сей­час - иная крайность. Удивителен не сам факт разительной социаль­ной дифференциации граждан, а темп, с которым она происходила. Уму не постижимо, как все это можно выдержать! Ведь ко всему про­чему, у нас в России богатых не любят на психологическом уровне, а богатые пока не столкнулись с действительной классовой борьбой и демонстрируют свое богатство, еще более раздражая бедных граждан**.

Ярче высветится социальная дифференциация, если мы рассмот­рим более "узкие" слои населения, например, пятипроцентные. По данным американских экономистов Л. Дойяла и Я. Гауга, еще в сере­дине 80-х годов средний доход верхних 5 % населения относился к среднему доходу низших 5 %:

в США - как 13 : 1;

в Великобритании - как 6:1;

в Швеции - как 3:1.

Не зря один из теоретиков Социнтерна, И. Штрассер, называл США "слаборазвитым государством благосостояния"***. На фоне Швеции они так и выглядят. А как обстоят дела у нас? По моим расчетам, пяти­процентные группы в 1996 году соотносились в России как 26 : 1. Вот уж по какому параметру мы достигли европейского уровня... XVIII века!

- Практически полная социальная незащищенность граждан - еще одно следствие реформ. Из многовековой патерналистской системы российские граждане были брошены в непривычную среду индивиду­ализма и эгоизма, в систему, при которой лозунг "Человек, спасай себя сам" приобретает неожиданно зловещий смысл. Лишь некоторые смогли "найти себя" в новых условиях: кто-то в бизнесе, а кто-то - в криминальных структурах. Большинство же граждан России почувство­вали себя брошенными, осиротевшими и растерялись, оставшись один на один с многообразными социальными проблемами. Более всего

* По материалам: Российский статистический ежегодник. Стат. сб. / Госкомстат России,- М.: Логос, 1996.- С. 118.                                                                                                               

** В современных условиях в развитых странах бедными считаются те граждане, которые 50 и более процентов своих денежных доходов тратят на продукты пита­ния. Попробуйте посчитать свой семейный бюджет и посмотреть, насколько вы приблизились к бедности.

*** Концепция "государства благосостояния" / Дискуссии в западной литерату­ре 80-х годов.- Реферативный сборник.- М.: ИНИОН, 1988.- Ч. 2.- С. 48, 54-55.

россиян смущает платность социально важных услуг. Дело в том, что "реформа" в этой сфере уже произошла, а реформа в сфере оплаты труда - еще нет. Вот и исчез дефицит услуг. Но купить их могут не­многие. То, что Дж. М. Кейнс называл "эффективным спросом", судя по всему, появится в России не скоро.

Эти и многие другие отрицательные результаты реформ могут при­вести к тому, что слабые ростки рыночных отношений сгниют не раз­вившись и в очередной раз приведут к контрреформам.

Характерно, что подобные результаты рыночного реформирования тоже не новы в нашей истории. Если рассмотреть ретроспективно ре­формы более ранних исторических периодов, то легко заметить, что ни одна из них не дала стабильных социальных результатов. Будь это новая экономическая политика двадцатых годов нашего века, реформы, свя­занные с именами П. Столыпина и С. Витте и даже наиболее ради­кальные реформы Александра II.

В этом-то пункте и возникает весьма актуальная исследовательская задача: разобраться с вопросом о том, почему ни одна рыночная рефор­ма в истории России не была доведена до своего логического конца, по­чему Россия так и не смогла войти полноправным членом в семью ев­ропейских народов, живущих в развитых рыночных системах.

Позволю себе версию, объясняющую на гипотетическом уровне этот российский феномен. Если в результате рассмотрения этой вер­сии хотя бы часть гипотез будет признана соответствующей истори­ческим реалиям, то на этой базе вполне логично сделать определен­ные прогнозы по поводу судьбы нынешних рыночных реформ.

1. Все известные из истории рыночные реформы инициировались сверху, правителями нашей страны, будь то царь, генеральный секре­тарь или президент. Собственно, реформы и должны инициироваться сверху. На то они реформы, а не революции. Не в этом главное. Глав­ным является то, что российские реформаторы начинали свои действия, не сообразуясь с намерениями и желаниями граждан. Возникал некий "провал" между реформаторской властью и народом, который зачас­тую абсолютно индифферентно относился к реформам и не испыты­вал никакой благодарности по отношению к их инициаторам. Фор­мальное "всеобщее одобрение" на поверку оказывалось безразличием или даже саботажем. Особенно остро обнаруживалась эта невосприим­чивость к реформам в тех случаях, когда реформаторы пытались вне­дрить в России готовые модели, импортированные из-за границы, пы­тались следовать рецептам других обществ, даже если где-то они и да­вали значительный эффект.

Вспомним 1985 год. К власти приходит М. Горбачев и объявляет сво­ей (и народной!) целью ускорение социально-экономического разви­тия. В очередной раз мы стали догонять своих американских и европей­ских партнеров*, недавно еще называвшихся "стратегическими противниками". Народ вроде бы согласился и начал ускоряться. На следу­ющий год была заявлена более сложная задача: перестройка. Мы все стали дружно перестраиваться. Проблема ускорения (вместе с некото­рыми ее теоретиками) ушла на второй план. В 1987 году страна гото­вилась отметить 70-летие Октябрьской революции. В ходе подготовки к празднествам М. Горбачевым было заявлено о необходимости строи­тельства такого общества, в котором

* Предыдущий случай этой безнадежной и ненужной гонки приходится на время правления Н. Хрущева.

было бы "больше социализма". Мы дружно кивнули и стали идти к "большему социализму". Но тут на­ступил Август 1991 года, а вместе с ним к реальной власти в России пришел Б. Н. Ельцин. Перестройка была отложена и было объявлено о необходимости интенсивного движения к рынку. Наконец, решитель­ный и не отягощенный ответственностью Е. Гайдар* откровенно ска­зал в 1992 году, что Россия идет к капитализму. Мы и с этим согласи­лись. Оказалось, что нам вообще-то все равно: больше социализма или капитализма. Российские граждане так привыкли к постоянно возоб­новляющимся и столь же быстро отмирающим реформам, что отно­сятся к ним как к прогнозу погоды на завтра: без особых пережива­ний, но и без восторгов.

Но давайте серьезно подойдем к проблеме. Ведь в этих быстрых пе­ременах курса речь шла об изменениях глобального уровня, с которы­ми можно сравнить только геологические процессы. Речь шла об из­менениях способа производства, о формационных и даже цивилизационных сдвигах. Неужели можно всерьез думать о том, что изменения такого уровня могут произойти за пять лет или даже, как любил гово­рить президент Б. Ельцин, "к осени будущего года"?

2. Думать об этом можно, сделать нельзя. Российские лидеры-рефор­маторы всегда очень серьезно относились к собственным способнос­тям. В большинстве случаев они обладали поистине харизматическим мышлением. Люди, как правило, сильной воли, они были уверены в том, что именно на их долю пришлась "судьбоносная" задача пере­делки России. В принципе, реформаторы ставили перед собой благие цели: догнать Европу, достичь общецивилизационных параметров эко­номической и социальной эффективности, создать устойчивое обще­ство с высоким уровнем благосостояния, сделать Россию мощной ми­ровой державой. Но ради достижения этих целей они готовы были при­нести в жертву повседневные нужды граждан. Уверенные в своей бо­жественной миссии, они лучше знали, "что нужно народу", во вся­ком случае,- лучше самого народа.

Но мессианский настрой, вызывающий в общем-то уважение, го­ворит и о другом. Российские реформаторы не верили в творческие спо­собности народа, были уверены, что наш народ нужно куда-то вести, ибо сам он к этому чему-то не придет. Народолюбивая демагогия очень часто скрывает или презрительное отношение к народу или сугубо монархо-патерналистское отношение к гражданам как к неразумным де­тям, которые не обойдутся без наставника и учителя.

И уж конечно харизматический лидер не верит в объективные зако­ны общественно-экономического развития. Даже если, как это было в случае с В. И. Лениным, много пишет о них. Идеализм наших рефор­маторов бьет в глаза. По их представлениям, Россия пойдет туда, куда укажет лидер, а не туда, куда должна идти в силу объективности са­мого этого движения. Если даже лидер искренне верит в Бога, то в жизни он делает богопротивные вещи, ставя себя на уровень с Созда­телем, ведь только Ему ведом истинный путь.

Характерно, что столь "божественный" подход, даже если он и ис­кренен, приводит к весьма наивному отношению к действительности. Самые решительные лидеры были и самыми наивными, часто прини­мавшие форму за содержание. Петр I всерьез считал, что безбородые россияне немедленно преобразуются в европейцев. А разве И. Сталин не верил в то, что он

* Хотя Гайдар в публичных выступлениях и любит говорить "мое правитель­ство", он ни одного дня не был премьер-министром, занимая должности вице-премьера или исполняющего обязанности премьера.

действительно построил социализм? Лексика и нынешних лидеров столь же

высокопарна и не менее наивна* .

3. Рассмотрим еще одну объективную социально-экономическую причину. Россия - особая страна, скорее восточная, чем западная, скорее азиатская, чем европейская. И экономика ее традиционно ос­нована на некоторых элементах, позволяющих условно отнести соци­ально-экономическую систему к "азиатскому способу производства". В России, как в целом на азиатском Востоке, гипертрофирована роль государства в экономике. А эта гипертрофия делает систему весьма инерционной и плохо приспособленной к рыночным преобразовани­ям. Значительное присутствие государства в экономике означает су­женое поле для развертывания конкурентных рыночных сил. Больше государства - меньше рынка. Этот теоретический постулат никем не оспаривается.

Государство в России всегда (в течение всей ее писаной истории) было крупнейшим собственником средств производства и непроизвод­ственных фондов. В начале XX столетия, накануне первой русской ре­волюции, 38 % всей земельной площади принадлежали государству (мы уже имели случай говорить об этом). А ведь земля в сель­скохозяйственной стране - главное средство производства. Государ­ство было собственником и более чем половины лесных массивов. Все магистральные железные дороги (как им и подобает) были государ­ственными. Большинство сталелитейных предприятий принадлежало государству и находилось в ведении военного министерства или министерства ВМФ. Университеты, гимназии и реальные училища, даже Академия Наук и "богоугодные заведения" - все находилось в соб­ственности государства.

Государственная собственность, таким образом,- это не выдумка российских большевиков. Большевики лишь довели до абсурда, до крайностей тотального огосударствления те тенденции, которые были присущи России искони. (Мы уже пытались разобраться в том, что в большевизме было специфически русского, а что импортированного марксистского.) Рыночная же экономика не терпит столь мощного го­сударственного присутствия.

Естественно, что в России государство было крупнейшим инвесто­ром капитала в производственную сферу. Инвестиции в социально-культурные институты и учреждения были обычным явлением еще со времен Киевской Руси. Понятно, что государство становилось и ак­тивным субъектом, перераспределяющим национальный доход, регу­лирующим финансово-кредитную сферу. Все это и делало российскую экономику нерыночной.

Но в этом пункте возникала любопытная коллизия, характерная и для наших дней. Многим российским правителям было присуще обо­стренное чувство национальной гордости. Традиционная социально-экономическая "отсталость", чаще кажущаяся, чем действительная**, от великих европейских держав периодически возбуждала их реформа­торскую активность. Лидеры прекрасно понимали, что с экономичес­кой точки зрения попытки догнать Европу

* Приведем, например, слова Б. Н. Ельцина: "Мне выпала на долю ответ­ственная миссия вывести Россию из тоталитарного прошлого и привести ее в се­мью народов свободного мира, где каждый человек - творец своего счастья... Не скрою, мне бы хотелось, чтобы россияне запомнили меня как человека, кото­рый сделал все, что мог, чтобы навсегда освободить свой народ от наследия гражданской войны. Отныне пусть наша Россия будет родиной для всех своих сы­нов и дочерей, к какому бы лагерю они ни принадлежали, и да поможет нам Бог".- Независимая газета, 1994, 21 января.                                                                                                            

* Вспомним, что человек часто другую культуру воспринимает как низшую.

увенчаются успехом только с помощью рыночных преобразований. Некоторые из них такие пре­образования решительно начинали. Но по мере того, как рыночные от­ношения действительно развертывались, появлялась относительно неза­висимая от государства автоматическая саморегулирующаяся система, правитель и его окружение начинали осознавать роковые для них послед­ствия: экономической власти у правителей становилось все меньше. Они буквально кожей, на подкорковом уровне, чувствовали опасность рын­ка для себя. Потерявшим экономическую власть легко потерять и власть политическую. Их ненужность становилась опасно очевидной. И как только такая реальная коллизия обнаруживалась, правители давали "задний ход", ограничивали степень радикальности рыночных реформ или даже свертывали их. А в некоторых случаях допускали реакционные по­пятные движения.

Маятникообразная форма реформаторства в России кажется неми­нуемой и закономерной. Попытки реформ Екатерины II сменились ее же, Екатерины, "откатом" и реакционной политикой Павла I, кото­рый довел самодержавную власть до абсурда; либерализм Александра I, соответственно,- его же реформаторской сдержанностью и "тота­литаризмом" Николая I, реформы Александра II - контрреформами Александра III. Но самый яркий хрестоматийный пример - это, ко­нечно, нэп.

Вспомним! После всех перипетий военно-коммунистического экс­перимента В. И. Ленин переходит к политике контролируемого восста­новления рыночных и даже капиталистических отношений. Система за­работала довольно быстро и успешно. Уходя в мир иной, Ленин оста­вил страну если не в цветущем, то в бурно развивающемся состоянии. Постепенно разрешались и острые социальные противоречия. Появи­лись инвестиции, а вместе с ними - занятость, доходы, определен­ный уровень социально приемлемого благосостояния в городе и де­ревне. На первый взгляд, восторжествовала экономическая целесооб­разность, перспективы были вполне оптимистическими.

Но все кончилось довольно быстро. Рынок оказался очень опасной системой для политической элиты и многочисленной советской бю­рократии. Появилась угроза остаться не у дел. Эту опасность ощутили не только высшие руководители большевистской партии, но и руко­водители среднего звена, партийные функционеры. Когда же ощуще­ния переросли в осознание, судьба нэпа была предрешена. И. Сталин сыграл в этом роковую роль. К 1928 году все было кончено. Россий­ские ученые-рыночники оказались в тюрьме, в Госплане главным иде­ологом стал С. Струмилин, ортодоксальный сторонник директивного планирования и ярый противник рыночных отношений. Всеобщая колхозизация завершила драматический процесс. Страна оказалась в ло­вушке социального эксперимента, мало связанного с действительным марксизмом.

Некоторые симптомы, подтверждающие нашу гипотезу, проявля­ются и в наши дни. У меня нет оснований для безусловно положи­тельной оценки позиции, на которой стояли в недавнем прошлом Е. Гайдар или министр финансов Б. Федоров*. Их тактика оказалась безрезультатной, если под результатом понимать социально-экономи­ческое положение граждан и мировую значимость страны. Но эти люди, свободно экспериментировавшие над многомиллионным насе­лением, были ортодоксальными рыночниками.

* Б. Федоров работал в правительстве В. Черномырдина, то есть несколько позже Гайдара, но проводил вполне прогайдаровскую политику.

Благодаря их усилиям рынок все-таки появился. Однако едва заработали элементы рыночных отношений, как под давлением сил, которые и оппозиционными-то назвать нельзя, оба молодых реформатора были лишены реальной вла­сти. Их заменили люди с умеренными взглядами, сторонники актив­ной роли государства в экономике или представляющие интересы ес­тественных монополий*. Потом их вновь сменили на "рыночников" -

маятник продолжает качаться**.

4. Наконец еще одна причина перманентной незавершенности рыноч­ных реформ в России лежит в зыбкой для экономистов сфере социаль­ной психологии и нравственности. Складывающийся веками нерыночный экономический дух народа тоже вносит свою лепту в процессы, затруд­няющие реформирование России.

Российскому народу с глубокой древности присущи такие неры­ночные черты, как общинность, соборность, взаимопомощь, коллек­тивизм и - оборотная сторона этих позитивных характеристик - кру­говая порука. Рынок - система, основанная на индивидуализме, пред­приимчивости и риске. Истинный рыночный субъект не ждет помощи ни от государства, ни от общины, ни от родственников. В некотором смысле это героическая личность, особенно когда дело касается соб­ственного благополучия и бизнеса.

В России же за много веков так никто и не смог разрушить общин­ный дух, как, собственно, и коллективные формы быта. Мы до сих пор живем большими семьями. Помощь престарелых родителей взрос­лым детям и внукам - обычное у нас явление. Это - не американский образ жизни. Но в этом пункте не следует применять этические терми­ны, говорить о "лучшем" или "худшем" образе жизни. Просто мы жи­вем по-другому, не так, как американцы. Этой констатации в данном случае вполне достаточно.

Некоторые российские реформаторы пытались силой разрушить об­щину вплоть до применения отрядов полиции. Но община сохранилась. Она закреплена в душах людей генетически. А изменения на генетичес­ком уровне происходят или очень медленно, веками, или катастрофичес­ки. Российские реформаторы чаще предпочитали второе.

Вспомним, что, приступая к коллективизации, И. Сталин тоже применял общинную демагогию: жить и трудиться вместе при госу­дарственной помощи,- чем не "азиатский способ производства", чем не система огосударствленных общин? А ведь люди верили в жизне­способность такой системы, ибо она существовала в России тысячу лет.

Консервация общинности происходит оттого, что община всегда обладала некой автономией, внутри которой все отношения строились на довольно демократической основе. Напомню, что даже в условиях самого оголтелого крепостничества русские землевладельцы, как пра­вило, не входили в поземельные отношения с отдельной крестьян­ской семьей. Землей наделялась не семья, а община. Раздел и передел земли осуществлялись внутри общины на демократической основе. Об­щина и при существовании подушной подати была единицей налого­обложения, связанной круговой порукой. Даже разнарядка на рекру­тов приходила на общину. Это было довольно удобно с точки зрения фиска, армии и землевладельца, который перекладывал часть своих управленческих функций на общину.

* В. Черномырдин, Г. Хижа, О. Сосковец, А. Заверюха.

** Очень трудно писать о "свежей" истории, но приходится, ибо, как говорил А. И. Герцен, "последняя страница истории - это современность".

Отдельная крестьянская семья в экстремальных условиях могла пре­тендовать на помощь со стороны общины, но и сама всегда, была го­това и обязана оказать такую помощь, В самых же отчаянных ситуациях на помощь приходило государство, великий князь или царь, у кото­рых для крайних случаев всегда находился государственный резерв про­довольствия и денег.

Общинность, коллективизм и соборность создают основы нерыночно­го духа русских трудящихся.

Воспитанию нерыночного духа способствовало и тысячелетнее гос­подство в России православия с его нерыночной идеологией*.

Характерно, что новейшие социологические обследования показы­вают, что дух коллективизма, товарищества, взаимопомощи даже в ус­ловиях уже продвинутой рыночной реформы остаются главными эти­ческими ценностями российских трудящихся. В одном из таких обсле­дований, проведенном в городе Новосибирске в 1997 году, были по­лучены любопытнейшие результаты. Оказалось, что трудовые ценнос­ти, характерные для рыночной экономики, не столь важны для лю­дей, живущих в условиях переходной неопределенности. Такие харак­теристики труда как хороший заработок и возможность роста квали­фикации, занимают у рабочих последние четвертое и пятое места в шкале трудовых ценностей. На третьем - возможность иметь надежное место работы. Отражением то ли нашего менталитета, то ли самолю­бования респондентов является тот факт, что второе место большин­ство работников отдают полезности своего труда для общества. Безус­ловным же лидером в трудовых приоритетах является возможность иметь хороших товарищей по работе**. Это ли не общинный дух рус­ского труженика?

Между прочим, опыт Японии показывает, что национальный об­щинный дух может быть успешно использован в современной индуст­риальной и даже постиндустриальной экономике. Японские профес­сиональные менеджеры еще с прошлого века культивируют нацио­нальные (и даже националистические) ценности патернализма, "се­мейственности", общинности на современных предприятиях. Внешним проявлением этого явления стала система "пожизненного найма" на предприятиях. Подобно тому, как неспособного сына не выгоняют из семьи, неспособного работника в Японии не увольняют из фирмы, а находят для него пусть малооплачиваемую, но посильную работу. Меж­ду прочим, видя высокую эффективность такого менеджмента, неко­торые руководители американских корпораций пытались ввести у себя подобную систему. Но положительных результатов это не дало. Для аме­риканского рабочего предприниматель не является "отцом", он для него - работодатель и ничего более. Не тот экономический дух! В Рос­сии же такого рода патернализм вполне приемлем, и разрушать его не следовало бы.

Кстати, этим духом нередко пользуются предприниматели в свое­корыстных целях. В частности, когда слишком активизируется рабочее движение, когда недовольство существующим положением выливается в забастовки и другие формы конфронтации, предприниматели умело направляют недовольство трудящихся в сторону властных органов, от­водя от себя энергию протеста.

Ограничимся этими четырьмя гипотезами. Если они имеют основа­ния в реальной жизни, то легко прийти к довольно скептическим вы­водам относительно возможности скорого построения рыночной капи­талистической экономики в России.

* Ничего, кроме иронии, не вызывают бывшие члены ЦК КПСС, строящие капитализм и стоящие при этом с толстой свечой в православном храме. Слишком всё запутано и комично, чтобы этому верить.

** Гусейнов Р. М., Репина Е. В. Социальное партнерство или социальная конф­ронтация?//ЭКО, 1997.- №8.- С. 152-153.

Другой вопрос, надо ли вообще ее строить в то время, когда "ци­тадели капитализма" встали на путь посткапиталистического, а точ­нее - постиндустриального развития. Но это уже другая тема.

Что уже сделано?

Как бы мы скептически не относились к перспективам рыночного реформирования, продвижение к рыночной системе уже началось. Проследим основные способы этого продвижения и обозначим неко­торые результаты.

- Еще при М. Горбачеве, в декабре 1990 года, в России был при­нят Закон о предприятиях и предпринимательской деятельности, кото­рый разрешал учреждать различные формы частных, корпоративных и паевых предприятий. Закон создавал достаточные юридические осно­вания для развертывания частнопредпринимательской деятельности, но экономических основ пока создано не было.

- В январе 1992 года были либерализированы цены. Цены на боль­шинство товаров и услуг были "отпущены на рыночную волю". С од­ной стороны - это была смелая мера, способствовавшая быстрой "рыночной выучке" участников производственного процесса. Но с другой стороны - эта была очень неосторожная мера. Ведь советская экономика была жестко монополизированной. В результате рыночную ценовую свободу получили монополии, которые по определению мо­гут назначать цены, в отличие от фирм, функционирующих в конку­рентной среде, и способных лишь приспосабливаться к уже имеющим­ся ценам. Результат не замедлил сказаться. Цены подскочили в 2000 раз в течение года. Зарплата в то же время выросла не более, чем в 20 раз. В России появился новый враг № 1 - инфляция.

- Рост цен происходил на фоне жестких ограничений (рестрик­ций) денежной массы. Государству, предприятиям и населению в бук­вальном смысле слова нечем было платить за потребляемые товары и услуги. Начался длительный и непреодоленный до 1998 года процесс неплатежей. Внук большевика, сын коммуниста, Егор Гайдар по боль­шевистски решил проблему "лишних денег" у населения: он их про­сто конфисковал с помощью инфляции. Вклады граждан в Сберега­тельном банке не были индексированы и пропали, деньги, находящи­еся "на руках" мгновенно обесценились. Народ, ради которого, как говорили, осуществлялась реформа, был просто ограблен. Правда, правительству и Центральному Банку России приходилось принимать компромиссные меры, чтобы как-то снизить степень финансового ужесточения. Так, в июле 1992 года ЦБ РФ распорядился предоста­вить госпредприятиям льготные кредиты на погашение задолженности. Иначе говоря, государство санкционировало все возросшие издержки предприятий и поставки мало кому нужной продукции. Но через не­сколько месяцев неплатежи возникли вновь.

- Борьба с инфляцией велась и ведется сейчас самым простым спо­собом - ограничением денежной массы в обращении. С одной стороны - это действительно привело к падению темпов инфляции, но с другой - к резкому сокращению инвестиций в реальный сектор. Нельзя же, в самом деле, вкладывать в производство то, чего нет. Хотя теорети­чески считалось, что победа над инфляцией автоматически приведет к росту инвестиционной активности. Возможно, что когда-нибудь это и произойдет, но в 1998 году инвестиции продолжали находиться в состоянии "глубокой заморозки".

- В 1992 году был сделан еще один решительный шаг на пути ры­ночных реформ: проведена массовая приватизация государственной соб­ственности. То, что без приватизации невозможно создать полисубъек­тную экономику, не вызывает сомнений, поскольку речь идет о ры­ночной реформе. Но формы осуществления приватизации могут быть различными. В России был выбран способ бесплатной ваучерной прива­тизации. Рыночная экономика создавалась нерыночными методами. Вау­черная приватизация была названа ее идеологом и реализатором А. Б. Чубайсом "народной приватизацией". Однако народ с самого на­чала довольно скептически отнесся к идее приватизации. Уже при про­ведении самой операции приватизации в прессе публиковались статьи о том, что народ правильно воспринял идею и практику приватиза­ции, и потому она проходит без социальных эксцессов. Но думается, что большинство граждан отнеслись к операции просто равнодушно, заведомо зная, что в рыночной экономике собственником не может быть народ. В самом деле, слишком странной выглядела бы "народная частная собственность ", на основе которой страна двинулась к рынку. В результате произошло то, что и должно было произойти: государ­ственная собственность оказалась в руках тех, кто имел деньги либо сумел "конвертировать" управленческую власть в собственность. В со­ветские времена деньги были или у крупных менеджеров, директоров предприятий, или у государственных чиновников, распоряжавшихся государственными финансовыми ресурсами, или, наконец, у крими­нальных структур, часто блокировавшихся с теми и другими. Собствен­но, так оно и было задумано.

- Приватизацию проводили люди очень образованные, прекрасно представлявшие ее последствия и откровенно признававшиеся в необ­ходимости найти в России "эффективного собственника". Правда, они не учли особый менталитет новых русских собственников средств про­изводства. Мало кто из них захотел или смог проявить себя в качестве предпринимателей индустриальной цивилизации. Даже если у них и были деньги, практически никто, за исключением единиц, не начал осуществлять производственные инвестиции. Им надо было сначала насла­диться своим богатством. Видимо, вложения в реальный сектор - удел будущих поколений российских предпринимателей. В результате про­изошел обвал инвестиционной деятельности. Государство уже не могло ничего вкладывать, а частный собственник не хотел этого делать. Многие сочли более на­дежным и эффективным для себя вывоз капитала. Экономика стала двигаться­­

по замкнутому кругу: нет инвестиций - нет прибыли - нет на­коплений - нет инвес­тиций.

- Несомненным ус­пехом реформаторов было создание рынка жилья благодаря прива­тизации (фактически бесплатной) государ­ственного жилищного фонда. Правда и здесь не

обошлось без социаль­ной несправедливости. Владельцы комфорта­бельного современного жилья стали собственниками хороших квартир, а у кого были старые "развалюхи", те их и присвоили. У кого же ни­чего не было, тот ни с чем и остался. Теперь в России жилье не дают, теперь жилье покупают. Те у кого есть деньги. У кого же денег нет - не покупают. Рынок прост, но жесток.

- Осталась нерешенной самая загадочная проблема российской эко­номики - земельная. Земля, в принципе, должна стать товаром, раз уж мы идем к рынку. Но что-то сдерживает законодателя. Видимо, ис­торическая генетика. Государственная Дума, несмотря на неоднократ­ные протесты президента страны, весной 1998 года приняла закон, ко­торый фактически запрещает свободную продажу и куплю сельскохо­зяйственных угодий. Не думаю, что Думу следует укорять за это. Ведь это - российская Дума, а в России земля никогда не была объектом свободных рыночных отношений. Что касается надежд на фермерское хозяйство, то они во второй раз в XX веке не оправдались: сельское хозяйство продолжает оставаться в глубоком кризисе.

- Спад производства, естественно, привел к явной и скрытой без­работице, к падению жизненного уровня народа и к обострению борь­бы трудящихся за свои права. Правительству никак не удается успокоить народ. В 1998 году протесты трудящихся приняли крайние фор­мы: голодовки, блокирование железных и шоссейных дорог, марши и демонстрации буквально потрясли страну. Вспомнили о своей фун­кции зашиты прав трудящихся профсоюзу. Правда, как уже было сказано, пока борьба трудящихся не стала классовой, она направле­на преимущественно против государства, но ждать осталось недолго. Хотя свою роль может сыграть инстинкт самосохранения истеблиш­мента, и он вовремя примет меры по своему спасению.

Есть люди, которые знают что делать

Ни Россию, ни ее экономику уничтожить невозможно. Нынешнее смутное время - не первое в истории нашей страны. И всегда трудно­сти преодолевались, народ оживал, и все шло своим чередом. Правда, в истории России никогда не было проблем, подобных сегодняшним. Дело в том, что нынешняя российская экономика существует за счет неких особых экономических наркотиков. Мы - страна социальных нар­команов. А у наркоманов есть одна трудноразрешимая проблема: им всегда приходится увеличивать дозы принимаемых наркотических ве­ществ. Наркотики никогда не лечат болезни, они создают иллюзию об­легчения и подспудно разрушают организм. Сегодня мы принимаем два сильнодействующих "наркотических средства": иностранные кредиты и доходы от экспорта сырья и энергоносителей. И то, и другое разруши­тельно действует на нашу экономику.

Во-первых, получая кредиты от международных кредитных инсти­тутов, наше правительство использует их куда угодно, кроме как на инвестиции ь реальный сектор. Понятно, что рост задолженности при­водит к росту стоимости обслуживания долга. В результате, мы посто­янно берем новые кредиты, чтобы расплачиваться по старым. Эта бес­печная политика тяжким бременем ляжет на плечи россиян следующе­го поколения.

Во-вторых, массированно (иной раз по демпинговым ценам) вы­возя сырье за рубеж, мы своими руками снижаем мировые цены на эти товары. И тут тоже возникает порочный круг: чтобы получить ис­комые доходы, мы вынуждены постоянно увеличивать вывоз, что сно­ва приводит к падению цен и сопротивлению наших иностранных партнеров-конкурентов.

Есть ли выход из создавшейся ситуации? Естественно, есть. Как это ни странно звучит, но все экономические задачи - типовые. Как пра­вило, они уже где-то когда-то решались. Наша национальная "особость" не распространяется столь далеко, чтобы и кризисные явления у нас были о собыми русскими.

Большинство экономистов высокого класса склоняются к тому, что единственным выходом из сложившейся ситуации является возврат го­сударства в экономику в качестве активной экономической силы. Когда об этом говорят какие-то "провинциальные" российские экономисты, к их голосу можно не прислушиваться. Но давайте посмотрим, что по этому поводу пишут признанные авторитеты. 1 июля 1996 года "Неза­висимая газета" опубликовала обращение одиннадцати выдающихся экономистов, российских и американских, трое из которых - лауреа­ты Нобелевских премий*. Позволю себе несколько обширных выписок:

"Российское правительство должно играть значительно более важную роль при переходе к рыночной экономике. Политика невмешательства государства, являющаяся частью "шоковой терапии", не оправдала себя. Основной упор "шоковой терапии" был сделан на частный сек­тор, но сегодня внимание должно сместиться на государственный сек­тор, активную деятельность правительства по перестройке промыш­ленности, учреждению рыночных институтов и созданию условий для конкуренции. Многие из текущих проблем российской экономики воз­никли прямо или косвенно из-за того, что государство не сыграло надлежащей роли в организации рыночных отношений. Серьезные пра­вительственные меры должны быть приняты для предотвращения про­цесса криминализации экономики. Пользуясь невмешательством пра­вительства, уголовные элементы заполняют вакуум. Таким образом произошел переход не к рыночной, а к криминализированной эконо­мике. Государственные меры необходимы для преодоления депрессии. Стабилизация российской экономики, восполнение ее серьезных по­терь не могут произойти сами по себе, для этого государство должно возродить потребительский спрос, увеличив пенсии и зарплаты, а так­же возвратив по крайней мере часть сбережений, потерянных в резуль­тате инфляции, которая снизила покупательную способность рубля. Государству предстоит также обеспечить создание производственного капитала, изъяв для этого инвестиции из непродуктивной сферы. Го­сударство должно признать, что если и существует "секрет" рыноч­ной экономики, то он состоит не в частной собственности, а в кон­куренции. И, следовательно, на федеральном и местном уровнях оно должно способствовать созданию новых конкурирующих предприятий"

К сожалению, призыв ученых с мировыми именами не был услы­шан**. Наука сегодня вообще не востребована. Кризисная экономика продолжает деградировать.

Как было бы хорошо, если бы все экономические проблемы мож­но было решать просто и быстро. В свое время К. Маркс предполагал, что противоречия капиталистической экономики будут разрешены, если уничтожить частную собственность. Нынешние реформаторы -

* Российские экономисты: академики РАН Леонид Абалкин, Олег Богомо­лов, Валерий Макаров, Станислав Шаталин, Юрий Яременко, Дмитрий Львов. Американские экономисты: лауреаты Нобелевской премии Лоренс Клей, Васи­лий Леонтьев, Джеймс Тобин, профессоры Майкл Интрилигейтор, Маршалл Поумер.

** Маяковский писал, что "у советских - собственная гордость, на буржуев смотрим свысока".

большевики со знаком минус - думали, что все сегодняшние зада­чи решатся с помощью введения частной собственности. Когда-то И. Сталин считал, что дело строительства социализма обеспечивается ко­личеством огосударствленных средств производства. Нынешние ста­линисты со знаком минус считают, что "строительство капитализ­ма" обеспечивается количеством разгосударствленных средств произ­водства. Россия остается страной традиций.

      В результате так называемых рыночных реформ:

- сузилась сфера товарно-денежных отношений;

- получили развитие бартерные сделки, прямой продуктообмен;

- все большее распространение получают денежные суррогаты;

- государство теряет контроль над движением денежных средств, что приводит к массовому оттоку финансовых ресурсов из реального сек­тора экономики, во-первых, и из страны,- во-вторых.

Таким образом, результаты рыночных реформ входят в вопию­щие противоречия с их целями.

Когда-то выдающийся немецкий экономист Людвиг Эрхард, став министром экономики Западной Германии, задался целью обеспечить благосостояние граждан этой страны*. При этом он имел в виду нем­цев не будущих поколений, а тех немцев, которые именно тогда, в конце 40-х годов, жили в разбомбленной стране, проигравшей войну с Советским Союзом. Способом достижения этой цели он избрал фор­мирование либерализированного рынка. Целью было благосостояние граждан, способом достижения цели - рынок. В России происходит все наоборот: у нас целью является рынок, а способом достижения этой це­ли - социальные жертвы. Пока это положение сохранится, трудно ожидать формирования развитой рыночной системы.




Навигация

« РОССИЯ ИНДУСТРИАЛЬНАЯ: ОПЫТ НЕРЫНОЧНОГО РАЗВИТИЯ



Не останавливайтесь, читайте дальше:



Популярные лекции
  • По экономике
  • По финансам
  • По праву
Помощь в написании